Об авторе этого журнала

Вы находитесь в живом журнале Татьяны Касаткиной.

Татьяна Касаткина

Мои книги

* Касаткина Т. А. Характерология Достоевского. — М.: «Наследие», 1996.
* Касаткина Т. А. О творящей природе слова. Онтологичность слова в творчестве Ф. М. Достоевского как основа «реализма в высшем смысле». — М.: ИМЛИ РАН, 2004.
* Tat’jana Kasatkina. Dal paradiso all’inferno: I confini dell’umano in Dostoevskij / a cura di Elena Mazzola. Castel Bolognese: Itakalibri, 2012. — 218 p.
* Tat'jana Kasatkina. Dostoevskij. Il sacro nel profano / prefazione di Uberto Motta, traduzione i cura di Elena Mazzola. Milano: BUR Saggi, 2012. - 314 p.
* Tat'jana Kasatkina. È Cristo che vive in te. Dostoevskij. L’immagine del mondo e dell’uomo: l’icona e il quadro / prefazione di Julián Carrón, traduzione di Elena Mazzola. Itaca, Castel Bolognese, 2012. 110 p. (то же на английском и на испанском). Эта небольшая монография представляет собой каталог выставки, посвященной основным принципам искусства Достоевского в соотношении с принципами, лежащими в основе западноевропейского искусства. На русском языке - здесь, в жж, начиная с поста http://t-kasatkina.livejournal.com/73994.html  - далее подряд.



Ссылки обо мне:
* Статья о Татьяне Касаткиной в Википедии
* Моя страница на сайте ИМЛИ http://www.imli.ru/structure/show/employee/Otdel-teorii-literatury/?id=12
* Страница Татьяны Касаткиной в социальной сети "В Контакте"
* Страница Татьяны Касаткиной в Журнальном зале
* Страница Татьяны Касаткиной в "Новом мире"
* Страница Татьяны Касаткиной на сайте "Вера и Время"
* Видео- и аудиозаписи выступлений Татьяны Касаткиной в YouTube
* И еще видео- и аудеозаписи :) http://www.youtube.com/playlist?list=PLDOc44HOHh_XmCcRk-DIO4ihHqAujZv2a
* Моя страница на Академии https://imli.academia.edu/TatianaKasatkina

"Братья Карамазовы" как роман о счастливом браке

«Братья Карамазовы» как роман о счастливом браке
Татьяна Касаткина
Сказать, что «Братья Карамазовы» – это семейный роман, наверное, в некотором смысле, банальность. Но высказывание: «Роман “Братья Карамазовы” – это роман о счастливом браке», - возможно, не столь очевидно. Эту неочевидность я бы сравнила с неочевидностью Алексея Федоровича Карамазова в качестве главного героя романа. Да они, пожалуй, и связаны друг с другом напрямую – этот неочевидный герой и эта неочевидная тема произведения…
Известно, что к посвящениям своих произведений Ф.М. Достоевский относился очень серьезно. «Когда посвящаешь, то как будто говоришь публично тому, кому посвящаешь: “Я о Вас думал, когда писал это”», - объясняет он в письме к Софье Ивановой свой отказ посвятить роман «Бесы» другой просившей его об этом племяннице[1].
Роман «Братья Карамазовы» посвящен Анне Григорьевне Достоевской. А когда Достоевский думал об Анне Григорьевне, он думал прежде всего и по большому счету не об умершем маленьком сыне и, уж тем более, не о каких-то особенностях поведения и речи, подмеченных у нее и (как часто отмечают исследователи, анализируя это посвящение) послуживших материалом для романа, - он думал о счастливом браке.
Еще в самом начале этого брака, за границей, уехав в Гомбург для игры на рулетке, он пишет ей почти сразу по отъезде: «Всё думал о тебе и воображал: зачем я мою Аню покинул. Всю тебя вспомнил, до последней складочки твоей души и твоего сердца, за всё это время, с октября месяца начиная, и понял, что такого цельного, ясного, тихого, кроткого, прекрасного, невинного и в меня верующего ангела, как ты, — я и не стою. Как мог я бросить тебя? Зачем я еду? Куда я еду? Мне Бог тебя вручил, чтоб ничего из зачатков и богатств твоей души и твоего сердца не пропало, а напротив, чтоб богато и роскошно взросло и расцвело; дал мне тебя, чтоб я свои грехи огромные тобою искупил, представив тебя Богу развитой, направленной, сохраненной, спасенной от всего, что низко и дух мертвит; а я (хоть эта мысль беспрерывно и прежде мне втихомолку про себя приходила, особенно когда я молился) — а я такими бесхарактерными, сбитыми с толку вещами, как эта глупая теперешняя поездка моя сюда, — самоё тебя могу сбить с толку. Ужас как грустно стало мне вчера»[2].
Невозможно не заметить, что Достоевский думает о своих задачах в браке в терминах отчасти, так сказать, садоводческих и земледельческих, словно соотнося вручение ему Богом жены с вручением Адаму земли, на которой он был призван стать хозяином и работником. Адам, как известно, «бесхарактерными и сбитыми с толку вещами» (эти определения Достоевского очень годятся для описания грехопадения) довел дело до того, что земля была проклята за него и должна была порождать терние и волчцы. Эта перспектива начинает как кошмар маячить и перед Достоевским. В сущности, он понимает, что вместо того, чтобы представить Богу вверенную ему душу возделанной, «развитой, направленной, сохраненной, спасенной», он может сбить ее с пути, умыкнуть у Господа, «сбить с толку»…
Один из самых навязчивых – и одновременно незаметных на первый взгляд – мотивов в романе «Братья Карамазовы» – мотив умыкания невесты.
Характерно, что все и начинается с того, что Федор Павлович Карамазов оба раза женится увозом, и это в романе подчеркнуто, причем каждый раз невеста не имеет представления, кто такой ее жених и что ее ожидает.
Обе свадьбы Федора Павловича – это ошибка невесты, в результате которой она попадает в сущий ад.
Неоднократно писали об инфернальных коннотациях Мокрого, куда тоже умыкают невесту – Грушеньку. Адские муки переживает Катя, стремящаяся остаться верной бросившему ее жениху и отказывающая тому, кто в нее влюблен. Адские муки выпадают на долю Лизы, чье воображение соблазнено Иваном.
В романном мире с мотивом увоза оказывается тесно сопряжен мотив ошибки невесты, не узнавшей истинного любимого.
Наиболее очевиден этот мотив, конечно, в случае с Грушенькой, уезжающей от Мити в Мокрое к «первому, бесспорному» только для того, чтобы понять, что любит-то она одного лишь Митю.
Этот мотив умыкания невесты заявлен в романе со ссылкой на одно из своих древнейших воплощений: Элевсинские мистерии, присутствующие в тексте непосредственно – отрывком из стихотворения Шиллера «Элевзинский праздник». Начало всех событий в лежащем в основе мистерий мифе – это похищение Коры (Персефоны, Прозерпины) Аидом – увоз, умыкание невесты, которая исчезает с земли и поселяется в Аиде (аду).
Характерно, что Аид – это название и места, и его владыки, что соотносится с одной из центральных идей романа – ад делают адом те, кто там обитает.
Во всех толкованиях мистерий Кора соотносилась с человеческой душой, умыкаемой из своих небесных жилищ, увлекаемой в земное бытие, восхождению откуда и обучали в мистериях. Кора увозится Аидом – обманным женихом, спасается Иакхом – по разным версиям мифа – сыном и/или истинным женихом бессмертной души.
Соединение в одном облике сына и истинного жениха вряд ли может смутить христианина, вдумывавшегося в основы своей религии. Христос – Сын человечества, принесшего ему, как поется в рождественской стихире, «чистую Деву Мати», и одновременно – Жених человечества, ставшего Церковью; Сын и Жених всякой жаждущей спасения и света души.
Характерно, что эпиграф к роману, взятый из Евангелия от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12, 24), - это евангельский текст, в наибольшей степени относящийся и к Элевсинским мистериям, где младенец-Иакх – колос, выбившийся из ада – и из чрева Персефоны, возносящийся ввысь, но и душу ее возносящий с собою.
Интересно, с этой точки зрения, то обстоятельство, что жены Федора Павловича, умыкнутые им, все мертвы (в земле), и все оставили сыновей, из них проросших и покинувших адское место родительского дома, причем сходство или производность качеств сыновей по отношению к матерям подчеркнуты.
В свете сказанного неслучайным представляется и то настойчиво отмеченное и странное (потому что как бы ни для чего не пригодившееся в романе) обстоятельство, что Алексей приезжает в родной дом исключительно с целью найти могилу матери.
Но, прежде всего, эпиграф имеет отношение к самому сокровенному брака, к тому, что собственно и есть его осуществление. Один из древнейших и вечных образов – сеятель как муж земли, жена – как поле возделываемое. Но одновременно притча о сеятеле в Евангелии в своем толковании переводит разговор в духовный план, и уже душа оказывается землей (плодородной или нет), а Сеятелем оказывается Господь.
Таким образом, мотив брака разворачивается на трех уровнях: муж – жена; человечество – земля; Христос – человечество.
Муж взращивает и возделывает жену, как человечество – землю, как Христос – человечество[3].
И на каждом уровне есть столь пугающая Достоевского в его собственном браке возможность сбить с пути и толку воспитуемого, стать для него низводящим Аидом, а не возводящим Иакхом; или – для воспитуемого – совершить неверный выбор, возможный даже и в том случае, если муж один и не имеет соперника: пойти за низменными страстями мужа, а не за его высокими стремлениями, выбрать в нем соблазнителя, а не спасителя.
На непосредственно событийном уровне романа мы только и имеем дело, что с необходимостью выбора истинного жениха (Груша, Катя, Лиза, даже госпожа Хохлакова, колеблющаяся между Ракитиным и Петром Ильичом Перхотиным (кстати, эта «бестолковая» дама делает правильный выбор гораздо быстрее, чем все остальные невесты романа)); на уровне, к которому нас отсылают Элевсинские мистерии, речь идет о союзе человека с землею, когда самая необходимость возделывать землю созидает благородство человека («Чтоб из низости душою мог подняться человек, с древней матерью-землею он вступи в союз навек…»); на уровне «Великого инквизитора» и «Каны Галилейской» речь идет о попытке умыкания человечества у его истинного Жениха и о вечном браке, где Христос – Жених.
Причем все эти три уровня в романе существуют неотрывно друг от друга, как единое задание человека.
Неотрывно они существуют уже на уровне введенных Достоевским в исповедь Мити текстов.
«Элевзинский праздник» начинается с сошествия на землю матери «похищенной Прозерпины» – ищущей дочь, но об этом больше не будет сказано ни слова – словно истинной целью схождения в этот ад («лишь дымятся тел остатки на кровавых алтарях») явилось устройство человечества – или, точнее, словно потерянная, умыкнутая Аидом дочь и есть это самое человечество. Церера научает человека возделывать землю («чтоб из низости душою мог подняться человек / с древней матерью-землею он вступи в союз навек»), и как бы в ответ на союз с землею и на первую чистую жертву, являются боги, вступающие в союз с человеком, в знак чего возводится храм, в котором заключается первый брачный союз людей («сводит с юношей прекрасным в храме деву красоты»).
«Песнь Радости» (Шиллера–Тютчева) изгоняет из круга, собранного Радостью вокруг Отца, всех, кто не любил невесту или брата «на сей земли». В сущности, получается, что вступить в союз с Богом не может никто, у кого нет опыта союза с человеком и с землей-природой.
Здесь, кстати, ответ, данный Достоевским Леонтьеву еще задолго до вопрошания последнего. Человек не может устремиться к Богу мимо человека и мимо земли-природы, отвергая их и оставляя их на погибель, потому что в этом случае он вынужден будет отойти «из круга прочь с слезами».
Характерно, что для Достоевского принципы, развиваемые в романе, не разнились от жизненных, и его самым большим желанием было купить и оставить в наследство детям землю, чтобы они были гражданами, а не «стрюцкими», потому что «земля благородит».
В романе, как только невеста выбирает правильно, или когда она обращается к истинному жениху, неизменно (и при этом странно, неожиданно и неоправданно в плоскости сюжета) возникает разговор о земле и о работе на земле.
Груша в Мокром, ровно в тот момент, когда союз их с Митей решен окончательно, предлагает ему взять у нее деньги, чтобы отдать Кате: «А мы пойдем с тобой лучше землю пахать. Я землю вот этими руками скрести хочу» (14, 399).
Лиза говорит Алеше, в момент мгновенного возврата к нему, в главе «Бесенок»: «А знаете, я хочу жать, рожь жать. Я за вас выйду, а вы станете мужиком, настоящим мужиком, у нас жеребеночек, хотите?» (15, 21). Прочитанные здесь В.В. Беляевым поверхностно зашифрованные брачные мотивы: «рожь жать» – «рожать», «мужиком» - «мужиком», «у нас жеребеночек» – «у нас же ребеночек» только подчеркивают эту слитость в концепции романа брака мужа с женой и брака человека с землей. Словно, выбрав правильно, осуществив человеческий союз, устранив первый уровень раздробленности, ничего иного и сделать нельзя, как попытаться устранить второй – работой на земле, заботой о земле.
Неразрывно соединены все три уровня в главе «Кана Галилейская».
Характерно, что начиная вслушиваться в чтение, на слове «брак» («Зван же бысть Иисус и ученицы Его на брак»; 14, 326) Алеша вспоминает Грушеньку, поехавшую в Мокрое «на пир», а в следующем абзаце вспоминает Митю, и как раз в связи с его гимном к радости, тем самым тесно связывая «Кану» с пиром в Мокром и с исповедью Мити.
Бедный человеческий брак, который посетил Иисус, когда «не пришел еще час Его», становится прообразом великого и вечного празднества – брака Христа с человечеством (а не отдельной пары, у которой, согласно записи Достоевского «Маша лежит на столе…», «мало остается для всех»), и однако, как всякий первообраз, брак Христа с человечеством не устраняет прообраза, и молодые, и премудрый архитриклин остаются на своих местах в видении Алеши, но из скромного гостя превращается Иисус в всевластного и бесконечно милостивого хозяина, «новых гостей ждет, новых беспрерывно зовет и уже на веки веков» (14, 327).
Но, увидев брак Христа с человечеством, присутствовавший на этом браке Алеша первым движением по возвращении из видения повергается на землю, обнимает ее, целует «плача, рыдая и обливая своими слезами» и исступленно клянется «любить ее, любить во веки веков» (14, 328). Очевидно брачный характер Алешиного повержения на землю отметил Геза Хорват. Брак Христа с человечеством «на веки веков» словно оказывается невозможен без, словно непременно предполагает брак человека с землей «во веки веков».
Брак Христа с человечеством не уводит человека от земли, но впервые по-настоящему и накрепко сводит человека с землею.
Восстановленные связи брака в Кане и пира в Мокром позволяют адекватно прочесть и поэму «Великий инквизитор».
Человечество очевидно оказывается там умыкнутой невестой, и недаром воспроизводится картина «Элевзинского праздника» «дымятся тел остатки на кровавых алтарях» – «в великолепных автодафе сжигали злых еретиков». Христос приходит именно туда, где «затрещали костры» (14, 226), подчеркнет Иван. В черновиках отчетливо выражена причина прихода Христа в поэме: «Это было движение любви: хоть посмотрю на них, хоть пройду между ними, хоть прикоснусь к ним» (15, 232).
Христос – истинный Жених – сходит в ад к умыкнувшему человечество сопернику – и Он так же уважает права соблазненной невесты, как Митя, отправляющийся в Мокрое и желающий лишь «поглядеть на нее, хоть мельком, хоть издали!» (14, 370). Митя явится в Мокрое как лишний на пире, эту свою лишность подчеркнет и Христос еще в «Кане» («не у прииде час Мой»), эту лишность их будут подчеркивать и соперники, желающие избавиться как от Мити («есть иные покои»), так и от Христа («зачем Ты пришел нам мешать»).
Но невеста опомнится – и Димитрий из лишнего станет женихом, как станет Женихом из «уподобившегося гостям» и Христос в Кане – а значит, согласно очевидному параллелизму текстов, и Христос в «Великом инквизиторе».
Именно в пире в Мокром будет воспроизведена наиболее очевидно схема мифа о спасении Персефоны.
Митя-Димитрий (от «Деметра») летит в Мокрое как в ад, тройка бежит страшно, «пожирая пространство», и разговор с ямщиком идет исключительно об аде – и о том, как Христос уже однажды вывел оттуда умыкнутое у Него, соблазненное змеем человечество.
После всех перипетий «узнавания жениха» (а они подробно расписаны в тексте: «Слушай, скажи ты мне, кого я люблю? Я здесь одного человека люблю. Который это человек? вот что скажи ты мне. <…> Вошел давеча один сокол, так сердце и упало во мне. “Дура ты, вот ведь кого ты любишь”, - так сразу и шепнуло сердце. Вошел ты и все осветил» (14, 395-396), - причем, заметим, как здесь сказочная стилистика сдвигается в иную область, последние слова могут быть сказаны любому спасителю – и, в первую очередь, Христу во аде), так вот после «узнавания жениха» Грушеньке снится сон, совершенно непонятный, если не учитывать всего, сказанного выше о романе. «Я спала и сон видела: будто я еду, по снегу… колокольчик звенит, а я дремлю. С милым человеком, с тобою еду будто. И далеко-далеко… Обнимала-целовала тебя, прижималась к тебе, холодно будто мне, а снег-то блестит… Знаешь, коли ночью снег блестит, а месяц глядит, и точно я где не на земле…» (14, 399).
С черной земли, горящей кострами ада, из дыры Мокрого, уносит спаситель возлюбленную, Иакх Персефону. Белый снег, чистота и блеск – но холодно не на земле, и уже во сне Мити (14, 456-457) произойдет возвращение соединившейся пары на погорелую землю, где потухли костры и пожары, но надо работать на ней, чтобы исцелить и ее, и страждущее на ней человечество, чтобы не было «бедно дитё». (Это «дитё», это ощущение своей задачи как спасения «дити», которое есть – все человечество («все – дитё»), кстати, тоже связывает Митю с Деметрой – буквально «Великой Матерью». Да и в самом сне Мити Достоевский прямо являет нам Деметру: «…не плакала бы и черная иссохшая мать дити» (14, 457) – мать «дити» здесь очевидно представлена как земля.) 
Достоевский показывает неизбежность обращения к земле, связи человека с землею, ибо при попытке устранить хотя бы один из уровней брака, так тесно связанных между собой в романе, брак перестает быть счастливым, а спаситель превращается в соблазнителя.



[1] Письмо С.А. Ивановой от 6 (18) января 1871. Дрезден (291, 164).
[2] Письмо А.Г. Достоевской от 5 (17) мая 1867. Гомбург (282, 184).
[3] В связи с этим интересно отметить, что посланца Деметры, ее человеческого воспитанника, которого она отправила благовествовать людям новый данный ею порядок, звали Триптолем, что буквально означает «трижды пашущий».

Зачем художественная литература?

В ленте моей в фб регулярно ставится вопрос о том, зачем литература в школе и зачем художественные тексты человеку. Статью, которую вот сейчас пишу, я начала так:
Книги нужны читателю не для того, чтобы поставить их на полку как ценные артефакты (для украшения комнат теперь используют другие вещи), и не для того, чтобы блеснуть в разговоре цитатой из чтимого, но не читаемого классика. Это тоже просто способ украшения, причем не себя, а всего лишь одной из своих социальных масок. И дело даже не в том, что это цели, недостойные названия целей (об этом задумываются далеко не все читатели), а в том, что сейчас гораздо удобнее для этого послужат другие вещи, которые, к тому же, гораздо проще добываются.
Книги нужны читателю не для того, чтобы отвлечься от своей жизни, погрузившись в жизнь персонажа, – хотя это до сих пор частый повод для чтения. Этот повод – лишь сладкая облатка для лекарства, каким является всякий опыт – и книги как проводники общего опыта, этой облаткой пользуются.
Книги нужны читателю для жизни, они – как руки, протянутые идущими впереди, – с тем, чтобы помочь идущим следом пройти по своей собственной, видной лишь на шаг вперед жизненной дороге. Руки, протянутые из области опыта, которого следующие еще не обрели – и который иногда в пределах жизни вообще не обретается самостоятельным усилием.
Речь не идет о повседневном опыте и о передаче поведенческих паттернов: этот опыт – не задача искусства, этот опыт всегда брался из повседневности вокруг, и только в наше странное время, которому одновременно свойственна максимальная социализация и максимальная замкнутость и атомизация социального пространства, вдруг предположили, что именно такой опыт ученики должны извлекать из книг на уроках литературы.
Речь идет о совсем другом опыте, выводящем за пределы повседневного, раскрывающем вновь схлопнувшиеся по тем или иным причинам или и не могущие быть раскрытыми без дополнительного усилия мерности бытия. Даже самым чутким и самостоятельным читателям нужна помощь, чтобы обрести дополнительную способность видеть, чувствовать и понимать – или, как минимум, чтобы найти удостоверение тому, что наличествующая у них способность видения жизни в большем числе мерностей и связей подтверждается не только их собственным опытом. И эту помощь оказывают человечеству книги.
Только такие несущие важный, истинный опыт книги действительно живут долго.
И вечно живут книги, несущие опыт, выходящий за пределы здешней человеческой жизни и здешнего образа человека.

"Бедные люди" и "злые дети"

Моя давняя статья.

Несмотря на то, что традиционное литературоведение даже и до сих пор склонно скорее противопоставлять тип творчества Пушкина и Достоевского (хотя много уже раздается голосов, разделяющих и прямо противоположное мнение), можно смело утверждать, что именно в области творческого метода Достоевский наследовал Пушкину, причем он оказался одним из очень немногих.
Область их фундаментального совпадения – отношение к слову, которое я бы определила как смиренное; это как бы заведомое признание того, что слово умнее их, отсутствие всяких притязаний на обладание словом – обладание, которое предполагает возможность диктовать слову смысл, нагружать его смыслом по прихоти пользователя – или ограничивать его смысл, как бы полагая, что слово можно использовать в узко контекстуальном значении – и что при этом вся полнота смысла, присущая слову, не будет вторгаться в локальный замысел автора.
Одним из путей уяснения типа отношения к слову в творчестве Достоевского и Пушкина является анализ использования ими чужих «концептов», «авторизованных» слов, воспринимающихся в некоторый момент культурного развития почти как непосредственная цитата, во всяком случае – как прямая аллюзия.
Слово вдруг оказывается жестко ограничено в своем смысле некоторым заданным контекстом – и это ограничение зачастую с удовольствием поддерживается «пользователями», создавая своего рода язык для посвященных.
Пушкин и Достоевский – в частной жизни вполне склонные к подобным операциям с языком – в своем творчестве всегда оказывались теми, кто взрывал такие концепты, вновь выходя из их уютной ограниченности на широкий и рискованный простор слова. Нужно оговориться, однако, что слово зачастую становится «авторизованным» вовсе не по воле того автора, которому данный концепт приписывается.
В такого рода «концепт» превращается название повести Н. Карамзина «Бедная Лиза»; повести, неоднократно «переписанной» и Пушкиным, и Достоевским.
Пушкин создает два произведения в цикле «Повестей Белкина», причем карамзинский «концепт» (чье содержание примерно можно описать как «крестьянка Лиза, вынужденная заботиться о хлебе насущном, и – главное – бедная девушка, соблазненная и оставленная возлюбленным») делится между ними: в «Станционном смотрителе» помещается первая его часть – «бедная», а в «Барышне-крестьянке» вторая – «Лиза».
В «Станционном смотрителе» эпитет «бедный» также раздваивается: появляются «бедный смотритель» и «бедная Дуня».
Причем, если смотрителя рассказчик называет «бедным», будучи знаком с его историей, то Дуню «бедной» он именует вслед за смотрителем, прибавляющим этот эпитет к ее имени на основании общего представления об обыкновенном конце подобных историй, аккумулированного в повести Карамзина.
Истинная история Дуни, заключенная в рассказе мальчика Ваньки о проезжей «барыне» в «карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами, и с кормилицей, и с черной моською», звучит как сокрушительная полемика с этим априорным эпитетом: «прекрасная барыня», «добрая барыня», «славная барыня». Эпитет «бедный» – причем, в том же (и в то же время – гораздо более широком) смысле – «забытый, покинутый», переадресуется Самсону Вырину.
Пушкин выводит слово за пределы узкого контекста «страстной любви», применяя его к любви родительской.
В «Барышне-крестьянке» «Бедная Лиза» переписывается как своего рода маскарад, где барышня Лиза Муромская (фамилия – отсылка к «Станционному смотрителю», где во первых строках сообщается, что станционных смотрителей почитают равными «муромским разбойникам») играет поселянку Акулину, дочь кузнеца, смуглую красавицу.
При этом известно, что на самом деле дочь кузнеца Акулина – толстая рябая девка (здесь – насмешка Пушкина над утонченной чувствительностью неграмотной бедной поселянки Карамзина).
«Акулина» заставляет Алексея Берестова, пренебрегши довольно выгодной женитьбой на барышне, – а именно ради выгодной женитьбы была оставлена «бедная Лиза» - прийти сватать крестьянку. При этом Лиза оказывается сама в роли своей соперницы, и к тому же Пушкин продолжает игру с именами: Лиза теперь барышня, которой пренебрегают ради крестьянки Акулины – при смене социального статуса она оказывается в том же жизненном положении, что и карамзинская Лиза.
В этом переписывании заключено чрезвычайно много интересного (если учесть, к тому же, что имя «Лиза» – чуть ли не самое распространенное в мире романов Достоевского), но нас сейчас прежде всего интересует судьба слова «бедный» в творчестве Ф.М. Достоевского, начиная с его первого произведения – «Бедные люди», и объединение им в общем смысловом поле, задаваемом притчей о блудном сыне, двух потрясающих «концептов» русской литературы: своего: «бедные люди», - и пушкинского: «злые дети».

Называя свое первое произведение «Бедные люди», Достоевский вполне сознательно включал себя в традицию рефлексии над Карамзиным, а вовсе не в школу социальной критики, к которой он был по недоразумению отнесен Белинским.
Именно поэтому в основу романа кладется история обесчещенной и покинутой девушки.
Было замечено, что название романа, в сущности, тавтологично, ибо согласно тому смыслу слова, который возвращается Достоевским, все люди – бедные. В романе подчеркнуто, что речь идет не только и не столько о материальной недостаточности (хотя и о ней тоже).
Интересно, что утверждение о том, что все люди бедные, связано с литературными сюжетами романа.
Пушкин, в представлении Макара Девушкина, в «Станционном смотрителе» являет общую для всех возможность беды, потери, утраты самого близкого существа, то есть у него люди бедные – в смысле забытые, покинутые.
Говоря о бедном Самсоне Вырине, Девушкин заключает: «Дело-то оно общее, маточка, и над вами и надо мною может случиться. И граф, что на Невском или на набережной живет, и он будет то же самое, так только казаться будет другим, потому что у них все по-своему, по высшему тону, но и он будет то же самое, все может случиться, и со мною то же самое может случиться» (1, 59).
При этом Достоевским в «Бедных людях» переписывается концовка «Станционного смотрителя»: история «бедной Вари» завершается законным браком с соблазнившим ее господином Быковым, и именно в этот момент не только с Девушкиным случается – как он себе напророчил – то же, что с Самсоном Выриным, но и Варя оказывается по-настоящему покинутой всеми, к кому привязано было ее сердце – и кто появился рядом с ней именно в тот момент, когда она стала «бедной Варей» в смысле карамзинского «концепта».
Гоголь, чья «Шинель» повергает прочитавшего ее Макара в бездну отчаяния, в «Бедных людях» являет общую для всех возможность бедности в смысле духовной скудости.
Об этом говорится в связанном с «Шинелью» многими нитями размышлении Девушкина о «сапогах»: «Там в каком-нибудь дымном углу, в конуре сырой какой-нибудь, которая, по нужде, за квартиру считается, мастеровой какой-нибудь от сна пробудился; а во сне-то ему, примерно говоря, всю ночь сапоги снились, что вчера он подрезал нечаянно, как будто именно такая дрянь и должна человеку сниться! Ну, да ведь он мастеровой, он сапожник: ему простительно все об одном предмете своем думать. У него там дети пищат и жена голодная; и не одни сапожники встают иногда так, родная моя. Это бы и ничего, и писать бы об этом не стоило, но вот какое выходит тут обстоятельство, маточка; тут же, в этом же доме, этажом выше или ниже, в позлащенных палатах, и богатейшему лицу все те же сапоги, может быть, ночью снились, то есть на другой манер сапоги, фасона другого, но все-таки сапоги, ибо в смысле-то, здесь мною подразумеваемом, маточка, все мы, родная моя, выходим немного сапожники. И это бы все ничего, но только то дурно, что нет никого подле этого богатейшего лица, нет человека, который бы шепнул ему на ухо, что “полно, дескать, о таком думать, о себе одном думать, для себя одного жить, ты, дескать, не сапожник, у тебя дети здоровы и жена есть не просит; оглянись кругом, не увидишь ли для забот своих предмета более благородного, чем свои сапоги”» (1, 88-89).
Эта духовная скудость, описанная как «любовь», сосредоточенная на присваиваемом объекте, – то есть как эгоизм, станет у Достоевского основой для сложного взаимодействия слов «бедный» и «злой».

Я думаю, Достоевский был буквально ранен пушкинским «злые дети».
Во всяком случае, с этим «концептом» «Медного всадника» он не расставался с первого своего романа до последнего, что может вызвать даже удивление на фоне общего знания о том, что дети в художественном мире Достоевского – величайшая ценность, не подверженная девальвации; на фоне общеизвестного и общеупотребимого (может быть, и без достаточной рефлексии над его смыслом) «концепта» самого Достоевского: «слезинка ребенка».
В «Бедных людях» именно посредством концепта «злые дети» вводится переписанный сюжет «Медного всадника» - в дневнике Варвары Доброселовой, рассказывающей о своей жизни с матерью на квартире родственницы, Анны Фе-доровны, после смерти отца и об обучении у студента Покровского: «Сначала я, такая большая девушка, шалила заодно с Сашей, и мы, бывало, по целым часам ломаем головы, как бы раздразнить и вывести его из терпения. Он ужасно смешно сердился, а нам это было чрезвычайно забавно. (Мне даже и вспоминать это стыдно.) Раз мы раздразнили его чем-то чуть не до слез, и я слышала ясно, как он прошептал: “Злые дети”» (1, 32).
«Злые дети» - когда это произносит страстный любитель Пушкина студент Покровский, неизбежно вспоминается «Медный всадник», фигура «бедного Евгения», пушкинским эпитетом включенного в мир «Бедных людей»: «питался в окошко поданным куском. Одежда ветхая на нем рвалась и тлела. Злые дети бросали камни вслед ему».
Сюжет «Медного всадника» оригинально обыгрывается Достоевским в романе, но роль «бедного Евгения» отводится вовсе не студенту Покровскому.
«У нас в доме – вспоминает далее Варенька – являлся иногда старичок, запачканный, дурно одетый, маленький, седенький, мешковатый, неловкий <…> можно было подумать, что он как будто чего-то стыдится, как будто ему себя самого совестно <…> можно было, почти не ошибаясь, заключить, что он не в своем уме» (1, 32-33).
Это на нем «рвалась ветхая одежда», он принимает подачки от до самозабвения любимого сына – которого он не отец, недаром фамилия его «Покровский», он лишь покрывает грех господина Быкова – и которого зовут «Петенькой».
«Бедный Евгений», усыновивший Петра, который всячески воспитывает своего «папеньку»; дарящий ему Собрание сочинений Пушкина, и бегущий потом за телегой с его гробом – так же, как прежде бежал от коня Медного всадника: «Извозчик поехал рысью. Старик бежал за ним и громко плакал; плач его дрожал и прерывался от бега. Бедный потерял свою шляпу и не остановился поднять ее. Голова его мокла от дождя; поднимался ветер; изморозь секла и колола лицо <…> Полы его ветхого сюртука развевались по ветру, как крылья. Из всех карманов торчали книги; в руках его была какая-то огромная книга, за которую он крепко держался» (1, 45). И из его карманов падают наверняка им захваченные – им подаренные Петру – томики Пушкина.
Достоевский сводит в едином пространстве разделенных в «Петербургской повести» героев Пушкина.
У Пушкина они не оказываются лицом к лицу: дети бросают камни вслед, Петр «обращен к нему (Евгению – Т.К.) спиною»; попытка взглянуть «державцу полумира» в лицо заканчивается проклятием Евгения и его бегством – из-за того, что ему видится обращающееся лицо «кумира» – они так и не встретились взглядами и опять всадник у него за спиной.
У Достоевского дети слышат о том, что они злые – и с этого момента начинается их перерождение.
В «Униженных и оскорбленных» «злая девочка» (этот эпитет там принадлежит Нелли и Наташе) – одновременно «бедное дитя».
Наташа бежит из дому, оставляя «бедных стариков» - родителей, для того чтобы заполучить Алешу – совершенного ребенка, которого любит почти материнской любовью, она отдается в жертву, чтобы получить над ним власть, похожую на власть родительскую. После разрыва с Алешей она объясняет: «Видишь Ваня: ведь я решила, что я не любила его как ровню, так, как обыкновенно женщина любит мужчину. Я любила его как… почти как мать. <…> Он был мой, - продолжала она. – Почти с первой встречи с ним у меня явилось тогда непреодолимое желание, чтоб он был мой, поскорей мой, и чтоб он ни на кого не глядел, никого не знал, кроме меня, одной меня… <…> я именно любила его так, как будто мне все время было отчего-то его жалко… (Здесь появляется совмещение мотивов «покинувший возлюбленный» и «бедное дитя». – Т.К.) Было у меня всегда непреодолимое желание, даже мучение, когда я оставалась одна, о том, чтоб он был ужасно и вечно счастлив» (3, 400). Заметим: «ужасно и вечно счастлив» - это чрезвычайно странное описание счастья – и оно, очевидно, показывает наиболее вероятное состояние существа, «присвоенного», «объективированного» любящим эгоистом.
Она – «бедное дитя», когда покинута (и здесь совмещается образ брошенной возлюбленной и «покинутого родителя»), «жестокое дитя», когда сама покидает родителей (причем это самооценка, Наташа говорит: «Ох, жестокие мы дети, Алеша!» (3,202)), «злая девочка» – когда предполагает возможность разрыва с родителями, проклятие отца.
Проклятие оказывается возможно только заочно (и заочно Ихменев дважды проклинает свою дочь), лицом к лицу неизбежно примирение: «И ты, и ты, девочка ты злая! И ты могла думать, что я проклял тебя, что я не приму тебя, если б ты пришла!..» (3, 421).
Недаром не прощающий свою дочь, мать Нелли, старик Смит поворачивается к ней спиной и быстро уходит от нее.
Оказывается, что «бедные дети» – это дети, эгоистично устремляющиеся за своей «любовью», и «злые дети» – это дети, не верящие в родительскую любовь и прощение.
В двух романах Достоевского «злые дети» будут бросать камни – но не «вслед», а в лицо: в «Идиоте» и в «Братьях Карамазовых».
С камней «злых детей» начнется «швейцарская идиллия» князя Мышкина и «русское братство» Алеши Карамазова. Камни, кидаемые друг в друга, внезапно оказываются не символом отчуждения, но именно началом преодоления отчуждения, забытости и оставленности человека – в том случае, если находится человек, не берущий в ответ камня и не поворачивающийся к кидающим спиной.
А все люди в «Братьях Карамазовых» оказываются «бедным дитём» из сна Митеньки Карамазова, о котором он будет спрашивать «почему бедно дитё?» (14, 456). Все – «дитё», - скажет Митя, принимая крест неправого осуждения, - за «дитё» и пойду (15, 31).
«Злые дети» оказывается – то же самое, что «бедные люди». Люди бедные потому, что дети злые. Люди сами себя делают несчастными, покидая и забывая друг друга.
«Бедные люди» – тавтология потому, что все люди – «злые дети» по отношению к Отцу Небесному, дети, покинувшие Его и отвернувшиеся от Него – и ощутившие немедленно собственную покинутость и богооставленность.
И здесь раскрывается истинный смысл слова «бедный», определяемого как «забытый, оставленный».
Характерно, что «карающий Бог» (вернее было бы сказать: «воспитывающий человека Бог» – ибо чтобы примириться с Богом, человек должен сделать только одно – захотеть примирения) Ветхого Завета показывается Моисею лишь спиною – только так может видеть человек Бога до примирения. «Моисей сказал: покажи мне славу Твою. И сказал Господь Моисею: Я проведу пред тобою всю славу Мою и провозглашу имя Иеговы пред тобою, и кого помиловать – помилую, кого пожалеть – пожалею. И потом сказал Он: лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых. И сказал Господь: вот место у Меня, стань на этой скале; когда же будет проходить слава Моя, Я поставлю тебя в расселине скалы и покрою тебя рукою Моею, доколе не пройду; и когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, а лице Мое не будет видимо тебе» (Исх. 33, 18-23).
И полное прощение приносит на землю лик Христов. Именно на Него и указывает Нелли, призывая к прощению: «Послезавтра Христос воскрес, все целуются и обнимаются, все вины прощаются… Я ведь знаю…» (3, 383).
И этот смысл заложен еще в «Станционном смотрителе», где на стене комнаты для приезжих висят картинки на сюжет «Блудного сына», традиционно толкуемый в христианстве как история взаимоотношений Бога и отвернувшихся от него людей, захотевших быть как боги и без Бога.
«Блудные дети» – «злые дети» и «бедные люди».




Мои экскурсии в залах икон Музея-заповедника Великого Новгорода


28.10.2015. Татьяна Касаткина. Экскурсия в зале древнерусской живописи. Символический язык иконы. Научно-практический семинар для учителей филологов. Великий Новгород. Новгородский музей-заповедник (главное здание). Аудиозапись.


27.12.2018. Татьяна Касаткина. Практикум по чтению икон и построению экскурсии для учеников в залах древнерусской иконописи Новгородского музея. Часть 1. Научно-практический семинар "Как читать художественный текст? Анализ словесных и визуальных форм искусства. Ф.М. Достоевский «Неточка Незванова»". Великий Новгород. Семинар проведен в рамках работы по гранту РФФИ «Богословие Достоевского». Аудиозапись.


27.12.2018. Татьяна Касаткина. Практикум по чтению икон и построению экскурсии для учеников в залах древнерусской иконописи Новгородского музея. Часть 2. Научно-практический семинар "Как читать художественный текст? Анализ словесных и визуальных форм искусства. Ф.М. Достоевский «Неточка Незванова»". Великий Новгород. Семинар проведен в рамках работы по гранту РФФИ «Богословие Достоевского». Аудиозапись.


27.12.2018. Татьяна Касаткина. Практикум по чтению икон и построению экскурсии для учеников в залах древнерусской иконописи Новгородского музея. Часть 3. Научно-практический семинар "Как читать художественный текст? Анализ словесных и визуальных форм искусства. Ф.М. Достоевский «Неточка Незванова»". Великий Новгород. Семинар проведен в рамках работы по гранту РФФИ «Богословие Достоевского». Аудиозапись.


03.09.2018. Татьяна Касаткина. Лекция-экскурсия-семинар для сотрудников Новгородского государственного музея-заповедника: "Богословие образа: икона как слово о Боге, мире и человеке". Великий Новгород. Залы икон. Аудиозапись.

Богослов - или историк богословия, теоретик - или историк теории...

Перенесу сюда несколько постов из фб, посвященных проблеме преподавания теории литературы (и сходных вещей).Чтобы не потерялись там.

Думаю я о том, что преподавание истории философии, а не философии, истории богословия, а не богословия, истории теории литературы, а не теории литературы (да, сейчас и это уже так - и это было шагом вперед по сравнению с преподаванием одной общей единственно верной теории - но сейчас уже становится проблемой) - лишает того, кто мог стать философом, богословом и теоретиком главного, что могло его таким сделать - метода. Он никогда не видел, как рождается метод, как работает на его глазах метод. Он только слышал рассказ о его рождении и его работе. Рассказ среди других рассказов о других методах. И из этих рассказов/пересказов всегда исчезает нечто, что обладает способностью зачать в другом ЕГО метод. Такой способностью обладает только зрелище метода, рождаемого и практикуемого на глазах учащегося.
То есть - следовало бы преподавать кроме истории философии - философию, кроме истории теории (литературы и культуры) - теорию, кроме истории богословия - богословие. И это должен преподавать человек, имеющий наглость создавать свой метод. И - да - философ и историк философии - это разные люди и разные специальности. Философ работает не с философскими системами (как историк философии) - а с вещами мира, теоретик - не с историями теорий - а с художественными текстами. И т.д.
Я знаю,что это крайне непопулярная точка зрения.
Буду рада, если те, кто решат это прокомментировать, будут утруждать себя хотя бы минимальной аргументацией.

С Новым Годом, друзья!!!

Прекрасного вам и щедрого на все доброе и благое грядущего года!

Этот пост пусть будет для всех, кто пожелает, моим маленьким подарком из серии "сделай сам" :)

Статьи, вышедшие в 2017 году, которые можно прочесть в интернете.

Логично начать с разговора о любви :) :

Разговор о любви с Татьяной Касаткиной (интервью, интервьюер Анна Голубицкая) // Киевская Русь. 13.02.2017 http://www.kiev-orthodox.org/site/faithculture/6643/

Две большие методологические статьи в "Новом мире", очень для меня важные:

О субъект-субъектном методе чтения // Новый мир. 2017. № 1. С. 126-144. http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2017_1/Content/Publication6_6531/Default.aspx

Проблема доступа к философии и богословия писателя. Неизбежность филологии. Аполлон и мышь в «Записках из подполья» Ф.М. Достоевского // Новый мир. 2017, № 9. С. 140-153. http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2017_9/Content/Publication6_6719/Default.aspx

Статьи для "Фомы" (мне понравилось писать в этом формате :) ):

О мытаре и фарисее // Фома. 4 февраля 2017. http://foma.ru/o-myitare-i-farisee.html

Воскрешение Лазаря у Достоевского. Татьяна Касаткина об истории Лазаря в «Преступлении и наказании» // Фома. 8 апреля 2017. http://foma.ru/voskreshenie-lazarya-u-dostoevskogo.html

Ну и одна статья на Русофиле - важная для меня, написанная раньше, но ставшая широко доступной только благодаря Русофилу:

Идеал монашества и его пропасти и подводные камни в последнем романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» // Русофил. Русская история, фило-софия и культура. 02.03.2017 – 1 а.л. http://russophile.ru/2017/03/02/%d0%b8%d0%b4%d0%b5%d0%b0%d0%bb-%d0%bc%d0%be%d0%bd%d0%b0%d1%88%d0%b5%d1%81%d1%82%d0%b2%d0%b0-%d0%b8-%d0%b5%d0%b3%d0%be-%d0%bf%d1%80%d0%be%d0%bf%d0%b0%d1%81%d1%82%d0%b8-%d0%b8-%d0%bf%d0%be%d0%b4%d0%b2/

Были еще, но то на китайском, то без интернет-версий :)

Вечный человек. Продолжение

Татьяна Касаткина
Вечный человек (часть вторая)

Часть первая см.: https://t-kasatkina.livejournal.com/108550.html

Святые (как и Писание) свидетельствуют о том, что человек был сотворен вовсе не таким, каким мы его знаем. (О том же, на самом деле, свидетельствует и потенциал, используемый на ничтожные проценты. Нами унаследовано нечто, с чем мы не знаем, как обходиться. Но чрезвычайно нелогично было бы полагать, что тем, что мы унаследовали, никто никогда не пользовался.) Итак, человек был иным. Он обладал совершенным знанием тварного мира – ибо он нарекал имена вещам и всем живым существам (Быт. 2, 19-20). Поскольку мир творился Словом, это значит, что он, вглядевшись в существо предстоящего, должен был окликнуть его тем именно именем, каким предстоящий был вызван к бытию, то есть, в терминах нашей современной науки мы могли бы сказать: он прочитывал информационный код всякой твари. Предназначенный быть хозяином и работником сада Эдемского, Адам был господином всех стихий творения. Преподобный Серафим Саровский говорил: «Адам был сотворен до того не подлежащим действию ни одной из сотворенных Богом стихий, что ни вода его не топила, ни огонь не жег, ни земля не могла пожрать в пропастях своих, ни воздух не мог повредить ему каким бы то ни было своим действием. Все покорено было ему…»[1] Тем более не могло повредить ему никакое живое существо. То есть, он обладал абсолютным знанием и абсолютным могуществом, что и не удивительно – он был создан по образу и подобию Божию. И он видел Бога лицом к лицу, как Он есть…
И, наконец, он обладал свободой.
Свобода – единственное, что делает человека человеком, – образ и подобие Божие в нем; утраченное ныне подобие – и потому так сильна тоска по свободе и жажда ее; неуничтожимый образ – и потому в самом глухом и безнадежном рабстве (кто бы ни поработил человека: другой человек, его собственные похоти и страсти, внешние обстоятельства: беды и болезни, или, напротив, роскошь и комфорт, затягивающие как в трясину, опутывающие по рукам и ногам страхом утраты или тоской и скукой), так вот, в самом безнадежном рабстве человек ощущает вопреки всякой очевидности, что он свободен, и что если только он решится осуществить свою свободу – никто и ничто не сможет этому помешать.
Итак, Адам обладал свободой – в том числе и свободой отречься от Бога, уйти, отвернуться от Его любви. Именно ею и соблазнил его змей: сами будете как боги, знающие добро и зло… Если вам покажется, что поведение Адама нелепо и неестественно, оглянитесь вокруг: эта история повторяется в человечестве с упорством, заслуживающим лучшего применения. Люди постоянно говорят как Отцу Небесному, так и отцу земному: знаешь, (Ты) ты – конечно хороший, но мне бы лучше мою часть наследства и зажить самому по себе… Из самого богатого дома, из самой любящей семьи наших детей слишком часто (здесь и редко было бы – слишком часто…) удается сманить в подвалы и подворотни. И, знающие все, что стоит знать, они иногда влекутся к тому, чего узнавать не стоит: как гаснет свет, как растлевается плоть, как истощается жизнь, как надвигается смерть… Это не то знание, которое можно обрести в присутствии Бога, который весь – свет и жизнь. Но это то знание, которое пришлось обрести Богу, чтобы дойти до покинувшего его человека. Расплата за нашу любовь к подвалам – вопль смертного ужаса и безмерного одиночества на кресте.
Но это – потом, а тогда – тогда Адам и Ева захотели быть одни. Как сотряслась земля и все, что на ней, когда Адам откусил запретный плод, какой ужас овладел всей тварью, думаю, мы даже представить себе не в состоянии. Потому что щедрый и заботливый Отец отправил с человеком в подвал все мироздание – это была его часть наследства. «Проклята земля за тебя» (Быт. 3,17). Для одинокого Адама мироздание должно было быть преобразовано в такое, которое способно существовать автономно. Терние и волчцы, жесткие, механистические «законы природы» возникают для создания этой автономной среды, годной отвернувшемуся от Бога человеку.
Теперь вопрос. Где поставить ангела с огненным мечом, если «Царствие Божие внутрь вас есть»?  То есть «ангел» должен был перегородить человеку путь к его же способностям. Сделать человека недоступным для себя самого. Причем исключительно по желанию самого человека (хотя, может быть, он слишком поздно понял, чего на самом деле пожелал) – то есть для обеспечения его автономности. Ибо эти способности все так или иначе были способностями связи. Связи с Богом, связи с другим человеком, связи со всем в творении. Именно эти способности связи и обеспечивали человеку знание и могущество.
На каналы связи были наложены печати. И люди немедленно начали учиться эти печати снимать. Этому учили древние мистерии, тем же занимались все прибегавшие к магии. Тут было много путей (и, соответственно, было составлено немало карт – учений и культов), но, наверное, их все можно поделить на два типа: это раскрытие печати и ее взлом. Раскрытие всегда связано с жестким самоограничением. Взлом – наоборот с экспансией эго на окружающий мир, которой при этом пользуются силы, посторонние человеку. Раскрывший печать владеет (в той или иной степени) своими способностями и открывшимися средствами связи. Взломщик оказывается в положении человека в доме со снятой дверью. Он ни в какой момент не застрахован от вторжений силы, которой управлять не может, хотя иногда не сразу это понимает.
Таким образом, овладение своими способностями, доступ к своему наследству человек мог получить, только соблюдая все то, что мы называем «нравственными правилами» и, в большинстве случаев, совершенно не можем объяснить, почему их надо соблюдать. Но даже когда Христом были сняты все печати и открыты все каналы, вступление в полноту наследства осталось возможным лишь через святость, к каковой и были призваны все христиане. По этому пути пошли многие. Но совершенно очевидно, что это узкий путь. У тех, кто предпочитал «сласти творити», было две возможности вступить во владение иными путями. Первый – древний путь магии, путь взлома. Второй путь – путь цивилизации, путь протезирования. Если вы не хотите, чтобы ваша способность видеть на расстоянии и знать о происшествиях в соседнем городе зависела от того, предаетесь вы чревоугодию или нет, вы можете или вступить в контакт с неподвластными вам силами посредством жертвы (это фундаментальный способ «привлечения к работе» духов стихий, известный всем культурам и основанный на законе сохранения энергии и вещества: чтобы где-то прибыло, надо, чтобы где-то убыло, – то есть на законе автономного мира, мира, удалившегося и замкнувшегося от своего Создателя), или изобрести телевизор. И в том, и в другом случае человек оказывается не владельцем, но пользователем, в первом случае зависящим от духов стихий, во втором – от коллектива, производящего и осуществляющего функционирование технического средства, замещающего ту или иную естественную человеческую способность. Что мы не способны изобрести никакого технического средства, если не имеем соответствующей способности, - вполне очевидно: в противном случае мы просто не смогли бы им пользоваться. Протез может быть на месте слабого (например, очки) или отсутствующего члена, но никак не на том месте, где никакого члена вообще не было[2].
Между путем магии и путем цивилизации и выбирала Европа XVI-XVII веков.
Теперь кажется уже всем понятно (хотя относятся к этому все по-разному), чтό возрождалось в Эпоху Возрождения. Возрождалось, прежде всего, представление о мироздании как об автономной системе, где человек – хозяин и работник, которому все подвластно. Христианство извлекло человека из сетей духов стихий и падших духов, вновь увенчало отнятой у него короной венца творения[3], и он вновь решил, что, в качестве такового, он вполне обойдется без Творца. Земля опять стала круглой, замкнутой (как это и было во многих языческих системах), перестала быть включенной в иерархию уровней мироздания. В живопись вновь пришла перспектива – изображение мира и вещей с точки зрения человека, их наблюдающего, а не самих по себе, как они есть. Изображение мира с запланированным искажением, вызванным сворачиванием мира на себя. И, конечно же, во множестве начали возрождаться магические практики. В начале XVII века те, кто их развивал, объявили в знаменитых и непонятных розенкрейцерских манифестах о своем намерении сообщить о достигнутом всем и каждому и не беречь и не хранить отныне тайного знания «наподобие некоего драгоценного убора до назначенного срока»[4]. По-видимому, лишь чрезмерным напряжением сил Католической Церкви европейский мир был повернут от розенкрейцерского Просвещения к Просвещению рационалистическому. Это очень сложная и для меня во многом темная история, хотя она постепенно вырисовывается из работ западных историков, особенно Френсис Йейтс, наконец-то у нас переведенной; но то, что рационализм восторжествовал именно усилиями Церкви – для меня очевидно. Очевидно и то, что выбирать пришлось из двух зол: рационализм – как это быстро выяснилось, а умным людям, видимо, было ясно с самого начала – развивался, формируя секулярное сознание и секулярную культуру.
Церковь предпочла рационализм с порождаемой им машинной цивилизацией, с культурой протезирования, в которой глохнут естественные человеческие способности (так же как неудержимо слабеет глаз, на который надели очки и которому не надо больше напрягаться), в которой человек запирается в узкой области очевидно-наличного, – по вполне понятной причине. Как уже было сказано, здесь человек оказывался в зависимости от человеческого коллектива, и хотя бы бездушно и механически, но неумолимо осуществлялась человеческая солидарность всех, связанных обеспечением функционирования общих систем человечества. Человечество не забывало о своем – хотя бы внешнем, навязанном – единстве. Правда, человек забывал о своей душе. Но на другом пути он душу терял. Он, искупленный дорогою ценой – и потому опять имеющий, что заложить, – в поисках могущества без условий (без того самоограничения, способность к которому только и доказывает наши права на наследство) взламывал печати при помощи магических практик на таких условиях, которые обращали каждого во врага каждого и в соработника падших духов, делали человека предателем человечества. Человек недоступен демону без своего согласия на его вторжение, но при помощи человека демон может настигнуть любого[5].
Может возникнуть вопрос, почему самоограничению[6] придается такое значение; вопрос, закономерный внутри культуры, настроенной как раз на захват. Самоограничение, в отличие от экспансии «я», доказывает наши права на наследство, поскольку соответствует замыслу о человеке, как о хозяине и работнике, хранителе и питателе мироздания; замыслу о человеке, как о связующем звене между творением и Творцом. Человек призван, получая от Творца, отдавать творению. Но, когда, человеческим решением, творение становится автономно, руки человека, чашей поднятые к Небесам для принятия благодати и передачи ее, опускаются вниз, охватывая землю как то, что теперь становится источником питания. Человек автономный пожирает тό, чтό должен был кормить. Берет у того, чему должен был давать[7]. Соответственно, самоограничение становится первым шагом на пути возвращения к свой истинной природе. Человек с восстановленными связями с мирозданием при перерыве главной связи – с Творцом, становится не кормильцем, а пауком мироздания, заплетающим его в свои сети и тянущим из него соки. И это тоже опасность, которой угрожал магизм, развивающийся внутри христианской культуры. Рационализм повел себя, в сущности, аналогично, но он был (и, наверное, посейчас остается) значительно маломощнее.
Своим выбором Католическая Церковь спасла европейское человечество от распадения на враждующие атомы, каждый из которых стремится к захвату мироздания. Она, во всяком случае – на какое-то время, исключила возможность внешней автономности отдельного человека. Но тем острее он с течением времени начинал ощущать свою внутреннюю автономность – при внешней жесткой вплетенности в сеть «общественных отношений», свою ненужность и заброшенность в человечестве – при хищном желании использовать его как рабочий элемент в общественной схеме. Он был заперт рационализмом в узкой сфере наличной реальности и тем самым его охраняли от вторжения демонов – но и от возможности всяких других связей. Уже давно он стал задыхаться и биться в стены своей незримой тюрьмы. Я не говорю здесь о тех, кто возвращался на узкий путь. Их много, но узкий путь – всегда узкий. Я говорю о тех, кто не знал, что есть куда возвращаться и что этот возврат возможен в любое мгновение. Многие из них стали играть в возвращение.
В сущности, эти игры сродни самой техногенной цивилизации. Мы мечтаем летать, но поскольку путь к обретению этой способности, по нашей несклонности к самоограничению, закрыт или чрезвычайно затруднен, мы начинаем строить летательные приспособления. История авиации начиналась с «игрушечных» крыльев. Но эти игры давно превратились в настолько «общее» дело, что человек отдельный практически не способен ни построить самолет с начала до конца, ни летать на нем вполне самостоятельно – как минимум, ему придется покупать горючее. А человек мечтает о полноте обладания своими способностями.
Тоска по своей истинной сущности и привела некоторых наших современников к бегству в игру от серого, ущемленного, обрезанного человека, каким его представил позитивизм. Человеку тоскливо без крыльев. Ушедшие в игру решили, что проще представить, что у них есть крылья, чем их обретать. Человек стремится к полному контролю над своим миром. Проще создать этот мир в компьютере. Но, на самом деле, разгадка даже не в том, что это проще. Уходящие в Игру, как это видно из статьи Армена Асрияна, способны преодолевать серьезные трудности, способны к нешуточному напряжению и, кстати, склонны к перенесению Игры в реальное пространство. Перед нами люди (во всяком случае – иногда), всерьез ищущие обретения истинных себя в пределах запертого рационализмом мира. Именно поэтому они пытаются уйти в иное время – в то время, где люди пользовались несравненно большим количеством своих способностей в пределах, допускаемых рационализмом: скакали на конях, сражались на мечах; во время, где их могущество зависело от силы, ума и выучки, а не от качества пистолета, пулемета, огнемета; во время, где врагу смотрели в лицо, за друга отдавали жизнь, где честное слово стоило всех писаных договоров, – то есть во время, где человек жил в своем, человеческом, формате, не отделенный от других людей и от мира грудами технических приспособлений, не погребенный под созданными для него протезами. Эти люди определенно чувствуют, находясь в нашем культурном пространстве, что не туда попали, и это-то их ощущение уж во всяком случае истинное и здравое.
В других случаях, стремясь к необрезанному и непокалеченному бытию, к союзу с миром, опеке над мирозданием, люди уходят в «фэнтези». Толкиен действительно создал мир, из которого не хочется возвращаться. И опять-таки – по той же самой простой причине: этот «фантастический» мир гораздо больше соответствует человеческому формату[8], чем мир, созданный нашей культурой цивилизации. Играющие пытаются выбраться из нашего мира боковыми, скорее всего – тупиковыми, ходами, хотя, полагаю, никогда нельзя предвидеть, что произойдет в процессе игры. Как бы тщательно она не была спроектирована, как бы не были расписаны все роли, всегда остается возможность, что кто-то угадает, или случайно повернет незапланированно – и окажется перед самой настоящей реальностью. Нечто подобное (хотя там это было вполне по плану) происходило ведь во всех мистериях. Там то, что представляется нам театральным действом, масштабной игрой, – приводило к истинной встрече. Так что, в том случае, если для кого-то игра – это попытка осуществления полноты своей человечности в безопасном и контролируемом пространстве (вроде пейнтбола как «войны для богатых»), думаю, он не может быть полностью благонадежен.
А тому, кто действительно хочет быть человеком, светлым и могущественным (гораздо могущественнее эльфов), нянчащим мироздание, а не жрущим его, понимающим зверей и птиц, видящим на расстоянии, проходящим бездны морские и пропасти земные, больных исцеляющим, мертвых воскрешающим, силой своей молитвы охраняющим города, – так к такому себе есть истинные, проверенные пути (хотя и нельзя сказать, чтобы освоенные, ибо здесь каждый – первопроходец). Нужно только помнить, что истинное могущество смиренно, не гордится, не превозносится, скрывается от глаз человеческих, потому что истинно могуч и велик человек, когда дает действовать в себе Богу, а где же вместится Бог, если мы сами себя не потесним. Христианские[9] смирение, терпение, пост, покаяние – это не образ жизни, не круговорот бытия, не место, в котором человек хочет пребывать (так считать в той же степени нелепо, как думать, что человек, втиснувшийся на третью полку переполненного поезда, хочет побыть в этом поезде), словом, Христианство – это не быт. Это путь, который ведет нас к себе самим, потому что Бог – это единственное «место», в котором человек равен себе.




[1] Цит. по: Иеромонах Серафим (Роуз). Православный взгляд на эволюцию. М., 1997. С. 83.
[2] В начале XX века немецким ученым Э. Каппом в книге «Философия техники» было предложено понятие органопроекции. Это понятие разбирает о. Павел Флоренский в работе «У водоразделов мысли». Идея органопроекции состоит в том, что технические орудия создаются человеком «по образу и подобию» естественных органов, продолжая человеческое тело туда, куда достигнуть ему мешает «ограниченность нашей власти над самими собою» (П.А. Флоренский. Органопроекция // Русский космизм. Антология философской мысли. М., 1993. С. 150). Об идеях «усовершенствования человеческой природы» в 20-х годах XX века в России см.: А. Гачева. Религиозно-философская ветвь русского космизма (1920-1930-е гг.) // Анастасия Гачева. Ольга Казнина. Светлана Семенова. Философский контекст русской литературы 1920-1930-х годов. М., 2003.
[3] В некоторых религиях, то есть – в контакте с некоторыми духами стихий, с венцом увенчавшего творение поступали изощренно издевательски. Так, в шумеро-вавилонском эпосе причиной сотворения человека был бунт богов Игигов против непосильной работы, возложенной на них Ануннаками («Сказание об Атрахасисе»). Бессмертные боги устали от бесконечной работы, и решено было сотворить смертных людей, которые, устав, умирали бы, и потому выполняли бы работы богов безропотно. В другом сказании описывается процесс творения: мудрый Энки вместе с Нинмах (великой богиней-праматерью) лепят человека из глины подземной бездны, но, прежде чем приступить к работе, устраивают пир, на котором напиваются, и человек выходит из их рук ущербным и беспомощным созданием (первое существо не умеет держать голову и не имеет признаков пола, второе – неродящая женщина и т.д.). Миф так и не рассказывает, как боги вышли из положения, но, судя по всему, они загнали несовершенства человека внутрь, и он стал глиняным подобием богов с ущербным нутром. А посмертие здесь существовало одно – медленный процесс доумирания мертвых в царстве Эрешкигаль, евших прах из под ног и пивших воду из луж до тех пор, пока сами они не становились прахом – пищей для следующих умерших.
[4] Confessio Fraternitatis, или Исповедание достохвального Братства всечтимого Розового Креста, составленное для уведомления всех ученых мужей Европы // Франсес Йейтс. Розенкрейцерское Просвещение. М., 1999. С.434.
[5] Я касалась этой темы в «Новом мире» со ссылкой на «Молот ведьм». См.: Книжная полка Татьяны Касаткиной // Новый мир. 2004. № 2. С. 187-188.
[6] Хотя, впрочем, о том, что любые человеческие способности зависят от самоограничения, знает любой циркач, любой спортсмен; да любой водитель, на вечеринке пьющий сок и воду не только потому, что его может остановить милиция.
[7] Суть этого извращения человеческой природы так описывает Владимир Лосский: «Оторвавшись от Бога, его природа становится неестественной, противоестественной. Внезапно опрокинутый ум человека вместо того, чтобы отражать вечность, отображает в себе бесформенную материю: первозданная иерархия в человеке, ранее открытом для благодати и изливавшем ее в мир, - перевернута. Дух должен был жить Богом, душа – духом, тело – душой. Но дух начинает паразитировать на душе, питаясь ценностями не Божественными, подобными той автономной доброте и красоте, которые змий открыл женщине, когда привлек ее внимание к древу. Душа, в свою очередь, становится паразитом тела – поднимаются страсти. И, наконец, тело становится паразитом земной вселенной, убивает, чтобы питаться, и так обретает смерть. Но Бог – и в этом вся тайна “кожаных риз” – вносит, во избежание полного распада под действием зла, некий порядок в самую гущу беспорядка. Его благая воля устрояет и охраняет вселенную. Его наказание воспитывает: для человека лучше смерть, то есть отлучение от древа жизни, чем закрепление в вечности его чудовищного положения. Сама его смертность пробудит в нем раскаяние, то есть возможность новой любви. Но сохраняемая таким образом вселенная все же не является истинным миром: порядок, в котором есть место для смерти, остается порядком катастрофическим; “земля проклята за человека”, и сама красота космоса становится двусмысленной». См.: В.Н. Лосский. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. М., 1991. С. 253.
[8] Почему мы так любим смотреть фильмы о магах и волшебниках? Да потому же, почему любим цирк, большой спорт или вокал. Мы видим осуществленное развитие во всех нас заложенных способностей. Наши угнетенные способности резонируют с увиденным, это, может быть, единственная оставшаяся возможность их проявления в нас, - поэтому подобные зрелища столь захватывающи.
[9] Можно сказать – а почему, собственно, христианские, - вот другие религии тоже пользуются похожими средствами и исповедующие их достигают впечатляющих результатов. Здесь начинается совсем другой, долгий, разговор – о сходстве и различиях разных религий. Поэтому скажу только, что развитые способности – это еще не результат, не цель. А в религии важна именно цель, с которой все делается. Вас могут тренировать пожарники, спасатели или воры-домушники. Цели у них будут разные, но в форточку вы научитесь залезать во всех случаях. Однако если вы поинтересуетесь этими целями, только уже залезши в форточку, возможно, будет поздно заявлять, что вы лично с ними не согласны.

Вечный человек. По-моему, очень предрождественское, хоть и давнее

Татьяна Касаткина

ВЕЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (часть первая)
Часть вторая см.:
https://t-kasatkina.livejournal.com/108857.html

Согласившись написать по просьбе редакции «Нового мира» отклик на статьи Андрея Столярова («Розовое и голубое», Новый мир, 2004, № 11 http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2004/11/sto8.html) и Армена Асрияна («Игры, которые нас выбирают», Новый мир, 2004, № 11 http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2004/11/asr9.html), я и не предполагала, что это будет так трудно, пока не приступила к делу. Трудность оказалась связана прежде всего со статьей Андрея Столярова: она вся состоит из, мягко говоря, неточностей, казалось бы, лишающих разговор о ней смысла, а все же нет, сохраняется нечто в остатке, что не позволяет просто сбросить ее со счета, отвязаться от поставленных в ней проблем указанием на промахи автора в области генетики, истории, истории культуры, педагогики и т.п. От ощущения своей беспомощности пошла смотреть телевизор. В новостях сообщили, что уже неделю вся Америка не отрывает глаз от Сан-Франциско, где вопреки закону штата мэр города позволил регистрацию гомосексуальных браков. Показывали серьезные и встревоженные лица президента Буша и губернатора штата Шварцнегера, произносивших очень разумные увещевательные речи, воодушевленную молодежь с плакатами, самоотверженно и солидарно требующую разрешить делать всем кто чего захочет, и нелепые, нежные и счастливые лица тех, кому удалось скрепить свой союз перед лицом людей. Смотрел ли на них в это время Бог, я не знаю. Затем я услышала, что американские ученые опять установили дату и причину гибели вселенной, имеющей произойти через 30 млн. (не то млрд.) лет из-за «темной энергии», способствующей разбеганию космических тел в пространстве. Будут преодолены законы притяжения, планеты оторвутся от своих звезд и постепенно во вселенной останется одна «темная энергия». Затем говорили о теле, оставленном уже много лет назад одним буддийским учителем в Бурятии. Тело как живое, а с самим учителем некоторые ученики монастыря находятся в контакте. У тела совершаются исцеления и именно ему приписывается спасение пассажиров самолета, потерпевшего там недавно аварию и развалившегося в воздухе на куски. А потом показали восьмилетнюю девочку, которая во время катастрофы в аквапарке под обвалившейся стеной, с поврежденной рукой и множественными ушибами, на холоде полтора часа держала другую, совсем незнакомую ей трехлетнюю девочку, пока не пришли спасатели. Ей стоило поднырнуть под стену, чтобы оказаться на свободе и в тепле, но с ребенком на руках она этого сделать не могла. Репортеру пришло в голову спросить, смогла ли бы она это сделать, если бы ребенка оставила. Она ответила: «Поднырнуть? Конечно. Но как же человека одного оставить в беде». Тут же в «Честном детективе» рассказали про молодую женщину, спланировавшую убийство своих родителей и бабушки с дедушкой. Она привезла родственников на машине в лес, а ее муж с другом расстреляли их и закопали в заранее подготовленную яму. Потом, пока по второму каналу шла «Матрица», на седьмом показывали фильм «Другие» - о существовании на параллельных планах в одном и том же доме живых и умерших, при этом некоторые из мертвых не знают, что они уже мертвые. В это время в фильме, который показывали по «Культуре», живые и умершие существовали, по крайней мере, некоторое время после смерти, на одном уровне бытия.

Передавали все это вечером в субботу, когда в Православных церквах шла утреня прощеного воскресенья и поминали изгнание Адама из рая.

В результате странным образом для меня оформился «сухой остаток» статьи Столярова. Мы действительно не знаем, что такое человек.

_________________

«Все настоящие споры о религии сводятся к вопросу, может ли человек, родившийся вверх тормашками, понять, где верх, где низ. Первый, главный парадокс христианства – в том, что обычное состояние человека неестественно и неразумно, сама нормальность ненормальна. Вот она, суть учения о первородном грехе. В занятном новом катехизисе сэра Оливера Лоджа первые два вопроса: “Кто ты?” и “Что, в таком случае, означает грехопадение?” Я помню, как я пытался сочинить свои ответы, но вскоре обнаружил, что они очень неуклюжи и неуверенны. На вопрос: “Кто ты?” я мог ответить только: “Бог его знает”. А на вопрос о грехопадении я ответил совершенно искренне: “Значит, кто бы я ни был, я – это не я”. Вот главный парадокс нашей веры: нечто, чего мы никогда не знали вполне, не только лучше нас, но и ближе нам, чем мы сами».

/Г.К. Честертон. Ортодоксия/

Только мы по-разному этого не знаем. Андрею Столярову, судя по статье, знаком некий «человек», чьи «биологические характеристики» не менялись на протяжении тысячелетий, и проблему составляет лишь определение границы «вида» и возможности его дальнейшей «эволюции». Мое незнание гораздо фундаментальнее. Я совсем не представляю себе, каковы действительные биологические характеристики этого странного «вида». Уже давно к сфере расхожего «научного» знания относится тот факт, что человек использует свой потенциал на какие-то ничтожные проценты. И скорость реакций, и выносливость, и сила, и точность и сосредоточенность действий, диапазон терморегуляции, и так далее – все то, чего Столяров ожидает от успехов генной инженерии, и то, чего он даже и не ожидает, – могут быть увеличены в десятки раз без всякого изменения генотипа. Этот потенциал не используется большинством «популяции», но тем не менее предоставляется в распоряжение любого родившегося человека. Этот потенциал включает в себя мудрость, ясновидение, сочувствие, достигающее в пределе способности к исцелению и физических, и душевных, и духовных увечий, безграничную отвагу и самоотверженность и много-много чего вплоть до воскрешения мертвых, хождения по водам, питания пяти тысяч человек пятью хлебами. «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит, потому что Я к Отцу Моему иду» (Ин. 14, 12). В человеке может вместиться Бог – и при этом не понадобиться изменить ни одну из «биологических характеристик».

Это поражало всех, кто всерьез задумывался над главным событием Христианства на протяжении веков. «Христианство есть доказательство того, что в человеке может вместиться Бог. Это величайшая идея и величайшая слава человека, до которой он мог достигнуть», - писал Ф.М. Достоевский в XIX веке (25, 228). «Неужели не понимаем, – пишет митрополит Сурожский Антоний в наши дни, – человек так велик, что Бог может стать Человеком и человек остается собой? И что так велика тварь, которую Бог призвал к бытию, что человек может вместить в себя Бога?»{C}{C}[1]{C}{C} Но это не только поражало – это становилось главным заданием христианина: обóжение. «Бог стал человеком, чтобы человек стал богом» – основание всех догматов семи вселенских соборов здесь, в этой максиме. И если после Пришествия Христова всякий верующий в Него был призван сотворить дела, что и Он, и больше сих, то последующие обетования еще безмернее: «Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но еще не открылось, чтό будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (1 Ин. 3, 2).

Христианские святые, стоявшие на воздухе во время молитвы, не вкушавшие годами, которым служили звери в пустыне, Сергий Радонежский через несколько верст здоровающийся с Стефаном Пермским, буддийские учителя, оставлявшие и возвращавшиеся в свое тело, «спорт» тибетских послушников – кто быстрее и больше высушит своим телом мокрых простынь на морозе, йоги, ходящие по ножам и лежащие на стекле – какие «чипы» каким «коммандос» надо вживить, чтобы они все это выполняли? А ведь я сейчас говорю только о самых «простых» и «поверхностных» вещах из тех, которые доступно исполнять человеку.

Словом, параметры «человеческого формата» несколько сложнее и многочисленнее тех, на основании учета которых Андрей Столяров решил, что пришло время виду эволюционировать.

Но в человека может вместиться не только Бог. Или, вернее, так: если уж в человека может вместиться Бог, то в него, в отсутствие Бога, может вместиться и всякое иное. Вообще, проблема тех, кто считает возможным рассматривать человека лишь как существо «биологическое» именно в том и состоит, что человек никогда не остается на «биологическом» уровне, то есть на уровне того, что можно было бы назвать уровнем «здоровых инстинктов». Я опять повторяю общеизвестное. В животном мире взрослые члены одного и того же вида практически никогда не убивают и даже серьезно не калечат друг друга. Бой за самку или территорию – это «бой по правилам», турнир, а не война, не убийство. В животном мире совокупление – это способ продолжения рода: самка, не способная в данный момент зачать, не подпустит к себе самца, да и для самца она не представляет никакого интереса вне периода «брачного сезона». Дикое животное никогда не будет есть, если оно не голодно, или если то, что ему предлагают, вредно. Жизнь с человеком быстро развращает, растлевает, сламывает «добрые инстинкты» – вплоть до известного отсутствия у кокер-спаниелей ощущения сытости, приводящего иногда к гибели от обжорства (недаром глагол cocker (up) по-английски и означает ласкать, баловать, потворствовать, закармливать сладостями). С точки зрения человека, обладающего, как некоторые сейчас с удовольствием говорят, «здоровыми инстинктами», дикие животные – нездорово аскетичны.

Таким образом, человек, следующий, как это принято называть, «зову плоти», вовсе не становится естественным; с точки зрения животного мира он становится противоестественным. Он становится одержимым – алчностью, жадностью, тщеславием, самолюбием, сладострастием, сластолюбием – и свое порабощение этими страстями принимает за свою подвластность инстинкту. Но это обольщение. У человека нет инстинктов. Инстинкт (не путать с рефлексом) – это очень сложная программа поведения, благодаря которой пчелы строят ульи, а муравьи – муравейники, птицы знают дорогу в страну, в которой никогда не бывали, благодаря которой кошка точно знает время овуляции – то есть момент, в который она должна зачинать. И так далее. Инстинкт – это очень жесткая программа поведения, имеющая при этом в виду пользу не индивида, но рода{C}{C}[2]{C}{C}. Пчела не может захотеть построить муравейник. Мы не можем нравственно осудить кошку за ее мартовские вопли. Человек не подвластен никакой программе поведения. Он свободен. И поэтому он ответственен. И поэтому он может из крайностей злодейства переходить к крайностям самоотвержения. И поэтому же он способен адаптироваться к изменяющейся среде без процесса видообразования. Не говоря уже о том, что с самого начала своей истории, насколько мы ее способны разглядеть, человек характеризуется не приспосабливанием к среде, но приспосабливанием среды к своим потребностям.

(Кстати, распространение (если правда есть распространение) «розового» и «голубого» в человечестве никак невозможно рассматривать в качестве процесса образования новых полов. Пол – половинка, половое размножение потому и половое, что в образовании каждого нового индивида участвуют два существа. А клонирование – это, простите, почкование, а вовсе не половое размножение. Средство размножения вовсе не для пар, а для одиночек. И поэтому конечно никакой генофонд оно обогатить не способно. Разве что сохранить, дублируя генотип «почкующегося» организма. Но это действительно только замечание кстати. Останавливаться на промахах Столярова я не буду – вышло бы очень долго и не интересно. Тема о человеке, им поднятая, гораздо увлекательнее и насущнее.)

Итак, в рамках животного, в рамках «биологического себя» человек никоим образом не удерживается. Он неизбежно больше. И в каком-то смысле у него нет этого «биологического себя» - ибо у него, как уже было сказано, нет программы жизнедеятельности, инстинктов, определяющих порядок и строй бытия всякого биологического существа среди нам известных. То есть в каком-то смысле он «пуст». Эту пустоту порой ощущает всякий. Она заполняется тем, что мы называем культурой в самом широком смысле. Культура для человека – заместитель инстинктов, программа поведения, но в отличие от инстинктов не бессознательная и принудительная, а осознаваемая и принимаемая. Но если культура секулярна, то ее неизбежно слишком мало, чтобы заполнить пустоту. Она не охватывает слишком многих уровней человеческого бытия. Пустота остается. И если в человека не вмещается Бог – в него вмещается бес. А иногда и – легион бесов. В случае бездумного существования человека, наивно полагающего, что он «сам по себе», они – бесы (если кому-то не нравится «бесы», можно сказать, - страсти, и это будет такой же правдой (а, может, еще большей правдой – ибо принцип экономии везде соблюдается, и зачем вас еще пасти если вы сами себя стреножили)), так вот, они просто перекрывают, забивают, засоряют каналы, дававшие бы в ином случае человеку использовать наличный потенциал. И этот поврежденный человек принимается позитивистами, сознательными и бессознательными, за человеческую норму. Вычисляется его «интеллектуальный коэффициент». Ищутся пути его «дальнейшего развития».

(А кстати, этот интеллектуальный тест компьютеры потому успешно проходят, что он для компьютеров и создан. Этот тест вычленяет какую-то узкую полосу в «параметрах» человека, измеряет ее в отрыве от всего остального – и, полагаю, пользующиеся им слишком часто попадают впросак. Ведь этот тест могли бы проходить на общих основаниях девочка, спасшая жизнь малышке, и молодая женщина, уничтожившая своих родителей и деда с бабушкой. И еще неизвестно, с каким результатом. А ведь совершенно очевидно, что они именно интеллектуально несопоставимы. Чтобы в боли, холоде и страхе – и при этом в ситуации полной неожиданности, ведь в аквапарке предполагался отдых и комфорт, – держать на руках человека, потому что «человека нельзя покинуть», нужно знать что-то такое, что совершенно недоступно другой юной леди, которую, между прочим, любящие родители развивали развивающими игрушками и заграничными поездками.)

___________________

«Представьте себе толпу людей, слепых, глухих, увечных, бесноватых, и вдруг из этой толпы раздается вопрос: что делать? Единственный разумный здесь ответ: ищите исцеления; пока вы не исцелитесь, для вас нет дела; а пока вы выдаете себя за здоровых, для вас нет исцеления».

/Владимир Соловьев. Три речи в память Достоевского/

В общем, разговоры Андрея Столярова о дальнейшем развитии человека похожи на то, как если бы кто-нибудь, приняв слепого за норму, провозгласил следующим этапом эволюции – нет, не появление органа зрения, а усовершенствование органов осязания{C}{C}[3]{C}{C}. А еще точнее – усовершенствование палки, которой слепой ощупывает дорогу и улучшение ее связи с рукой.

Но каков же человек неповрежденный? Когда мы были мы? В наших истинных «параметрах», в обладании нашими действительными способностями? И что такое – грехопадение? И – почему мы занялись усовершенствованием палки?

{C}{C}




{C}{C}

{C}{C}[1]{C}{C} Митрополит Сурожский Антоний. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Проповеди. Клин, 1999. С. 27.

{C}{C}[2]{C}{C} Поэтому Артур Шопенгауэр («Мир как воля и представление», т. 2, гл. 44 «Метафизика половой любви») находил все же у человека единственный инстинкт – инстинкт подбора полового партнера (на всякий случай обращаю внимание, что это совсем не то, что так называемый «половой инстинкт»). Именно потому, что через наше влечение волит род, волит еще не родившееся поколение, наш выбор слишком часто бывает таким нелепым, и так часто любовь, основывавшаяся, как старались себя убедить брачующиеся, на нравственной близости и духовном родстве, вскоре после своего осуществления оставляет навеки (во времена Шопенгауэра это еще было навеки) скованными общей цепью не просто чужих и безразличных, но глубоко антипатичных друг другу людей. В самом деле, действие этой силы в людях более всего напоминает инстинкт, но и ей человек вполне способен противостоять.

{C}{C}[3] И, кстати, тестирование проводил бы именно на осязание. Все хоть сколько-нибудь зрячие имели бы самые плохие результаты.